12... чего? Стульев, господа присяжные заседатели!

[Гусейн Гурбанов]

(Фильм-микс в репликах и паузах)

— ...Лёд тронулся!
— Дышите глубже. Вы взволнованы.

Один — в рваном шарфе, с улыбкой, в которой сияет вся дерзость неприкаянной свободы. Другой — грузный, с испуганными глазами бывшего предводителя дворянства, потерявшего всё, кроме аппетита.
— Киса, скажите мне как художник художнику — вы рисовать умеете?
Тишина. Сухой шелест ветра в пустых карманах.

— Утром деньги — вечером стулья. Вечером деньги — утром стулья.
Они бегут. От стула к стулу. От одной иллюзии к новому разочарованию.
— Почём опиум для народа? — Для народа, я вас спрашиваю?!
— Союз меча и орала! Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены…

Знойная женщина — мечта поэта.
Она появляется в дверях, как тяжёлый бархатный занавес, за которым прячется чужая, душная обыденность.
— Хо-хо! Мрак! Жуть! Парниша! Не учите меня жить!
— Я, конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. Это моя слабость…
— Кто скажет, что это девочка, пусть первым бросит в меня камень!

— Командовать парадом буду я!
Он идёт впереди. Сигара. Шляпа. Глаза, которые видят на десять ходов вперёд.
— О! Это всё враньё! Вам дали гораздо лучший мех! Это шанхайский барс! Видите, как он играет на солнце!
— Вы — жалкая, ничтожная личность…
— Быстро только кошки родятся.

Мы чужие на этом празднике жизни.
Они сидят в трактире. Два искателя. Два неудачника. Два великих мечтателя. Пустые бутылки. Пустые стулья.
— Может быть, тебе дать ещё ключ от квартиры, где деньги лежат? — А вам, предводитель, я бы не советовал так заноситься…
Они стареют. Стулья исчезают. Надежда тает.
Один стул. Последний. Они находят его в клубе. Разрезают. Ищут.
Пусто.
— Сбылись мечты идиота!
— Ну, Киса, кажется, нам с вами в Рио-де-Жанейро уже не побывать…
Он смотрит на него. Без улыбки. Без сигары. Без надежды.
— Нет, это не Рио-де-Жанейро. Это гораздо хуже…

Заседание продолжается!
Два силуэта исчезают в тумане.
И где-то далеко — смех. Тот самый. Незабываемый.

Alın Ak / KaJe MeG
​​